Глава 2.1 Stages of Acceptance
6 на 7 декабря, ночь с четверга на пятницу,
зона карантина 1, интенсивная терапия,
Пандора Вортингтон
Я помню вечер только урывками. У меня возникало ощущение, что я напилась. Только когда я успела?
В кино с Браем? Там были только поп-корн и холодный пепси. В ресторане у сестры?
Там… там я вообще мало что помню.
Я помню, как Мариэ сказала мне, что умерла Лашанда, а потом…
А потом какие-то дурацкие провалы в памяти…
Я глажу сестру по голове, успокаивая ее…
Белый потолок…
Я помню, как меня трясло, сильно трясло из стороны в сторону; а еще я чувствовала чьи-то теплые объятия и судорожные рыдания у самого уха.
Громкий гудок клаксона, от которого я широко открыла глаза, осознала, что я в чьей-то машине, за рулем мужчина… а я попросила воды.
И снова провал куда-то во тьму.
Белый потолок…
Тут меня грубо хватают за руки и куда-то тащат. Кажется, я кричала и упиралась. Я потеряла свою сумочку из искусственного крокодила, а там ведь мой сотовый, мои права на машину, ключи от дома… кошмар.
Белый потолок…
А на нем удлиненные выпуклые лампы белого света. Я где-то лежу. Хочу поднять руку, но не могу. Оглядываюсь, но никого не нахожу возле себя. А потом вдруг над моей головой возникает расплывчатый белый силуэт с черной каемочкой, который делает мне очень больно. Я кричу. Я понимаю, что мои руки не отрубили, они на месте, потому что силуэт делает больно именно на руке… Я даже сейчас не могу вспомнить, на какой именно, левой или правой.
А еще очень холодно.
Белый потолок.
Я уже, наверное, часа два как проснулась и пялилась на этот потолок, не в силах пошевелиться. Глаза слезились, а я даже не могла поднять руки и вытереть их. Наверное, у меня уже поплыл макияж… хотя нет, водостойкие тени и тушь даже водой с мылом не смоешь, только специальным молочком для снятия макияжа. Очень удобно на разных вечеринках, не надо бегать каждый час в туалет и поправлять тени или расплывшуюся во внешних уголках глаз подводку.
Я пошевелила пальчиками на ногах, на руках. Вроде не отрубили, все на месте. А руки и ноги не слушались. Тело просто ныло, настолько сильно оно затекло. Неужели меня привязали к кровати?
6 на 7 декабря, ночь,
зона карантина 1, интенсивная терапия,
Джесси Монро
- …Я не знаю, все было более или менее хорошо, а потом он потерял сознание. Да, я уже везу его в больницу… Лора, не говори глупостей. Что бы изменилось, если бы ты была рядом? Не переживай, ничего с ним не станет, у него большой опыт в этом деле. Стой… кажется он очнулся, хочешь трубку ему дам? Джесс… Джесс, мама на проводе.
- Ммм?
- Скажешь ей, что ты в порядке?
- Я… временно дезактивирован…
Я проснулся от чего-то острого. Что-то сломалось… Что-то ударило по адреналину. Холодный пол под ногами, ледяной воздух, ладонь уперлась в упрямую дверь… А, может быть, я не проснулся?
Темнота, скрип, проблеск…
- Эй… Вы куда собрались?
Что-то теплое и человеческое в моих объятьях.
- Ну-ка давайте обратно в палату. И не смейте вставать.
- Домой?
- Домой, домой… идемте.
***
- Ты послал цветы ее родителям?
- Цветы?
- В знак соболезнования.
- Пап, ты серьёзно? Я говорю тебе о том, что умерла девушка, а ты спрашиваешь про цветы?
Он пожимает плечами. Утренняя газета ложится на столик рядом с лампой, а очки в тонкой оправе остаются на носу.
- У всего есть свой этикет. Даже у трагедий.
- Я не верю в цветы, - я забираюсь в кресло с ногами. Одеяло создает хрупкое чувство комфорта. – Нет, в самом деле, если бы умер я, тебе было бы дело до цветов?
- Если бы умер я, я хотел бы, чтобы маме кто-нибудь послал букет белых лилий. В знак соболезнования, - акцентирует он.
- И какой в этом смысл?
- Это спрашивает человек, который обучает детей?
- Я учу их настоящим ценностям, а не правилам приличия.
- Так вот почему у нас конфликт. Перебранки с отцом входят в настоящие ценности?
- Они не входят в правила приличия…
- Зато тебе стало лучше.
* * *
- Я тебя не ненавижу.
* * *
Я проснулся от запаха гвоздики. Терпкий и холодный, он летал по комнате, приправляя ощущение беспокойства. Если это была комната. Глаза заслезились от света. Я облегченно сглотнул, когда его загородила размытая фигура. Хотелось снова закрыть глаза и погрузится в липкие бредовые сны. Любопытство пересилило.
- Этот запах… Что это?
Говорить оказалось не так просто. Зато мне что-то ткнулось в руку, в глаза засветил фонарик, а потом под носом оказался стакан. Вода на вкус как пластик…
- Поздравляю, вам определенно лучше. Если бы ночью не пытались сбежать из палаты, было бы совсем хорошо.
Звонкий голос ударил по барабанным перепонкам. Я неуклюже потер висок и сделал попытку сесть. Забинтованные запястья… И плечи болят примерно как и все остальное тело:
- Мне бы вашу уверенность…
Бредовые сны были уютнее. Реальность то и дело уходила под воду, и голос загадочной фигуры слышался то далеко, то близко. И было еще что-то… Нечто кроме запаха, но связанное с ним, словно воспоминание. То, что вызывало дискомфорт.
- Вы находитесь в больнице, вы помните?
Я тупо кивнул. Я не помнил. Но почему-то знал.
- Хорошо, сейчас вам проведут некоторые процедуры и переведут в другую палату.
Зато я помнил, что что-то сломалось.
- Что-то не так… - я не мог сосредоточиться и сформулировать вопрос. – Что неправильно? Что случилось?
- Эпидемия гриппа в городе. Вы временно в карантине.
Я огляделся по сторонам, пытаясь дойти до сути.
- А где все? Нет… как я здесь оказался?
Назойливое гудение нарастало, сдавливая сердце.
- Вас привез какой-то мужчина. К сожалению, ему повезло меньше.
* * *
Говорят, нормально представлять свою собственную смерть. Не знаю, что говорят о смерти близких людей… Может быть, это защитные механизмы – представлять, как узнаешь о смерти дорогого человека.
В моих фантазиях о папиной смерти сообщала мама. Не знаю, почему я был так уверен, что она его переживет. Может быть, сказывалось влияние статистики. Но это неизменно происходило дома. У мамы были покрасневшие глаза, и она теребила кольцо на пальце.
На этом фантазия заканчивалась, потому что я не знал, как реагировать. Заламывать руки как в плохой драме и восклицать «О нет!»? Быть мужчиной и успокаивать ее? Молча уйти в свою комнату? Я не знал, как реагировать, я еще не придумал.
Сейчас я не знал, как реагировать, потому что не был уверен, что это правда. Потому что какая-то незнакомая медсестра – это не мама. Она не может знать наверняка.
- Папа умер? – переспросил я, недоверчиво глядя на нее.
- О… это был ваш отец, - осознав свою ошибку, она бросила мне извиняющуюся улыбку и полистала какие-то записи. – Уильям Монро, 59 лет.
После серии вопросов «Вы уверены?», я перешел к:
- Я хочу его видеть.
- Мне очень жаль, это невозможно, - твердо возразила она. Слова звучали отшлифовано и плоско.
- Тогда как я могу быть уверен?
Она склонила голову на бок и глухо повторила:
- Мне очень жаль.
По правде говоря, фантазия была куда правдоподобнее реальности
6 на 7 декабря, ночь,
зона карантина 1, интенсивная терапия,
Сэм Андерс
Он чувствовал дикую усталость, едва сев в машину. Но лежать дома было еще хуже. Было такое ощущение, что если бы он остался дома лежать, то уже не встал бы никогда.
Лучше уж что-то делать... полезное...
* * *
Сэм очнулся не сразу, сквозь пелену дыма и боли он ощутил кожаный руль у себя на лице и ломоту во всем теле. Видимо, уже приехал...
Пересилив себя и подняв голову, он посмотрел через стекло, но ничего не увидел, кроме белой пелены...
Он вышел из машины и увидел наконец больницу. Как хорошо... - подумал он и потерял сознание.
* * *
Громкие шаги и голос мужчины. Неприятный запах лекарств. Он очнулся, но не открывал глаз, потому что они не открывались.
- Доктор, кажется, он умирает.
Холодные пальцы на шее.
- Нет, этот еще будет жить. Давай, коли.
Острая боль и забытье.
* * *
Сэм проснулся от дикой жажды. Это чувство было настолько сильным, что он открыл глаза и приподнялся на кровати в поисках воды. Палата раздваивалась и растраивалась и, кажется, в ней он был не один. Но сколько было человек, он не мог бы тогда сказать. Возле кровати стоял стакан воды. Обрадованный, он потянулся к нему, но взять его так и не получилось…
* * *
Ему снилась та девушка, из парка. Она была с ним, в белой пижаме сидела у его кровати и гладила его по голове. Замечательный был сон…
Он услышал ее голос. Она мне что-то говорит, или не мне? Чуть приподняв веки, Сэм не нашел никого возле своей кровати. Ему казалось, что он сходил с ума. Он точно слышал ее голос, даже недовольные его оттенки, однако слова было трудно различить…
Теперь он полностью открыл глаза и уставился в потолок, медленно приходя в себя и осознавая реальность вокруг. Это все не сон... В дальней стороне палаты стоял доктор и общался с пациентом, нет, пациенткой. Это она, она...
Сэм молча наблюдал за ними, но сказать ничего не смог, так как язык словно прирос к небу.
Спустя некоторое время доктор ушел, и они остались одни. Но девушка уже отключилась. Сэм силился что-либо сказать, чтобы позвать ее, и еще позвать доктора и спросить, где он, что происходит. Неужели я разбился на машине, а это палата для мертвых, ожидающих путевку в рай?
Он повернулся к прикроватной тумбочке и обнаружил там стакан воды. Постойте, я же его разбил. Или это был сон... Черт, что сон и что явь?
Невероятным усилием воли он дотянулся до стакана и сделал желанный глоток.
Пусть это и сон, но я хотя бы попил...
6 на 7 декабря, ночь,
зона карантина 1, интенсивная терапия,
Пандора Вортингтон
Ко мне кто-то подошел; я повернула голову и посмотрела на очередной белый силуэт человека с каемочкой и заморгала. Я никак не могла согнать с глаз пелену. Ох… черт… как же я забыла, что у меня в глазах до сих пор вставлены линзы! Видимо, из-за белковых отложений я ничего и не вижу, все как в тумане…
Из глаз потекли слезы. Сколько я уже здесь пробыла? Моргнув еще раз и поняв, что мне это не поможет, я с трудом разлепила потрескавшиеся губы и обратилась к силуэту:
- Долго я здесь и когда меня развяжут? Все тело болит уже.
- Вы не связаны.
Мужской голос. Врач - мужчина. Это было даже лучше, потому что все женщины-врачи – нервные и вечно чем-то неудовлетворенные стервы. Как жаль, что я не могла его разглядеть.
Он дотронулся до моего лба, а потом мои губы внезапно соприкоснулись с влагой, и я неволей облизала их, жадно глотая капельки воды. Хотелось пить. А еще хотелось перевернуться на бок или на живот. Я пошевелила конечностями. Да, несомненно, они где-то были.
- А можно мне еще воды?
- Что ж, попытаюсь Вас напоить, - ответил он, а я поймала ухом звуки наливающейся в стакан воды, отчего жар в горле стал буквально нестерпимым. – Сделаем попытку?
Я почувствовала, как он дотрагивается до меня, поднимает. Какие у него горячие руки… или это просто я так замерзла здесь. Наверное, я выпила весь стакан, который он поднес к моим губам, но я все равно не напилась, а холодная вода только подстегнула жажду, плюс заурчало в животе.
- А можно мне теперь позвонить? Или Вы позвоните моей сестре и Браю, пусть они придут и заберут меня. Пожалуйста.
Он осторожно уложил меня обратно на подушку.
- Нет, это сейчас невозможно. Вы должны остаться здесь. Думаю, что ваша смерть не нужна ни вам, ни мне, ни вашим родным, - мягко, но твердо ответил доктор, измеряя пульс. Мне не понравился его ответ, потому что мне не хотелось оставаться здесь, мне хотелось домой; я застонала и отвернулась.
- У меня есть свой доктор, я серьезно. Я не хочу лежать в больнице. Что обо мне потом напишут в желтых газетах и опубликуют в Интернете?
- Нет, никаких публикаций в Интернете. И фотографии мы тоже не делаем. Успокойтесь... Вам лучше отдохнуть. У нас нет оснований и желания причинять вам вред.
Он говорил уж больно самоуверенно. Я повернула голову и посмотрела на него. Плохо, нечетко, но видела же.
- Вы так безапелляционно говорите, что не оставляете мне никакого шанса уговорить вас сделать хоть что-то.
Я сделала попытку сесть на кровати, которая, в принципе, успехом не увенчалась.
- Долго мне здесь лежать? А еще я хочу отдельную палату с телевизором, душем и туалетом. У меня есть деньги, я могу себе это позволить.
Он с улыбкой выслушал мою тираду.
- Это все требования, Пандора? - в его голосе прозвучали веселые нотки. - Сейчас Вам лучше поспать. Спокойной ночи.
Где-то в области руки я почувствовала укол… Что? Опять уколы?
Замахнувшись второй рукой, я откинула его.
- Черт, больно же! И никаких спокойной ночи! Я еще не все сказала! Мне нужно найти мою крокодиловую сумочку, потому что там мой телефон и все документы. А еще я ужасно… - я прервалась и тяжело вдохнула и выдохнула, ощущая, как внутри меня разливается тяжесть. - Что… Вы мне… вкололи?
Последние слова я выговаривала не без труда, чувствуя, как губы и язык перестают мне подчиняться. Это такой синдром близкого сна, я знаю, знаю…
- Док…
Я закрыла глаза; сил говорить больше не было…
- Доброй ночи, - услышала я уже где-то на задворках царства Морфея, делая шаг за шагом все глубже и глубже в сон.
7 декабря, утро,
зона карантина 1, палата 506,
Ева Лоренс
Все стены больницы были светлые, почти белые. Но белизна давила сильнее. Казалось, что по сравнению с ней, все люди не такие как прежде. Вирус словно сделал свое дело - отнял у них что-то. И эта белизна была угнетающей. Все было нездоровым и чужим.
Я брела в тумане, ослепленная этом местом - солнечные лучи заставляли стены светиться, и их белый цвет казался здесь самым живым. Гораздо живее людей.
Еще большее недоумение вносили рождественские украшения. Я даже на секунду замерла, смотря на этот желтый колокольчик на красном бантике…
Этот красный бантик с золотым колокольчиком я уже видела там, куда меня привезли вначале. Наверное, он принадлежал предыдущему пациенту. Как и эта игрушка – маленькая собачка с желтой шерсткой и розовым бантиком, которая стояла на тумбочке в нескольких метрах от меня.
Я неподвижно лежала и смотрела в глаза собачки. Воображение рисовало портрет того, кому принадлежала эта игрушка. Вновь чувствовала, как по щеке скатилась слеза, а затем другая. Медсестра, заметившая это, успокаивала меня. Взяла ватный тампон и осторожно вытерла мне глаза.
- Все хорошо будет, - ласково говорила она, но ее голос дрожал, - потерпи еще немного…
А мне было страшно и больно. Не за себя, а за того, кто оставил тут эту игрушку. И еще за множество других людей, кто чувствовал ту же боль, что и я. Другую, но такую же.
Я вновь открыла глаза, когда вокруг меня появилось несколько врачей. Укол был не слишком больной, или же я просто спала. Да-да… я спала…
Мне снился родной дом, и отец тоже снился, а в остальном сон был прерывистый и непонятный. Я за кем-то ходила, кто-то ходил за мной. И было жарко. Сны выглядели всё ярче и ярче, а потом утихли…
На какие-то вопросы не было сил. Состояние улучшилось, - так мне сказали.
Когда я на пару мгновений осталась одна, подошла к тумбочке и вновь посмотрела на игрушечную собачку. Протянула к ней руку – я никак не могла решиться взять ее, да и сама не понимала, зачем мне это.
Я коснулась ее и до того, как подошел врач, спрятала в ящик. Не знаю, хорошо ли я поступила. И я не была уверенна, что мне разрешат взять ее с собой. Поэтому я убрала ее…
***
В отделении царила атмосфера чего-то нервного. Смятение – кругом было смятение – в каждом лице, которое я видела. Рядом шла медсестра, неся мою карточку. Я должна была чувствовать избавление – сейчас, когда, то, что должно было меня убить, отошло на второй план. Но вместе с тем как будто никакого избавления и не было.
Все стало еще более запутанным. И вот где-то тут стало по-настоящему страшно. Таким страхом, когда вокруг тебя незнакомые люди, когда все вокруг чужое, и нет ни одной знакомой вещи. И ты совсем один…
Медсестра деловито стала объяснять правила… Правила – мне стало смешно от одного этого слова.
Но с каждым ее словом веселье сменялось еще большим беспокойством.
Личные вещи пока не вернут.
Звонки временно запрещены.
Перемещение на нижние этажи запрещено.
Никаких разговоров на свободную тему с персоналом.
И еще какие-то правила о поведении, которые уже просто не хотелось слушать и понимать. А потом, сказав номер палаты и указав на «прямо по коридору – влево – вправо», прекратила всякие объяснение. Дальше начиналась так называемая «запрещенная свободная тема».
Я шла по коридорам, то и дело встречая пациентов, и чувство одиночества лишь усиливалось. Хотелось увидеть отца или хотя бы услышать его голос… Все ли с ним хорошо…
Нет, все должно быть хорошо.
Единственное, что мне хотелось сейчас – узнать об отце. И я надеялась, что слово «временно» позволит это сделать как можно быстрее.
Табличка с номером была чужой.
Когда, открыв дверь, я увидела мужчину, сидящего ко мне спиной, но поспешившего повернуться, я немного растерялась. Та ли это палата?
Мужчина, кажется, тоже растерялся, даже хотел сказать что-то.
- Извините, - коротко выпалила я и поспешила закрыть дверь.
Да нет, всё верно. Я смотрела на табличку 506 и раздумывала, как такое могло произойти. Наверное, ошибка. Скорее всего ошибка. Что-то тихо щелкнуло, и единственное, что я придумала – броситься наутек. И по возможности сказать о такой ошибке медсестре.
Страха стало меньше.
* * *
Медсестра на посту смерила меня настороженным взглядом. Может потому, что я чуть запыхалась, когда решила пробежаться по коридорам, отчего закружилась голова, и я поспешила прислониться рукой к стене.
- Простите, пожалуйста, - обратилась я к женщине с темно-зелеными тенями на глазах, - Вы… там произошла ошибка, видимо. Меня отправили в палату… а там… там, понимаете, там, – я замялась на некоторое время, не зная как сказать, чтобы выглядело не слишком… забавно, - там… мужчина.
Она как-то странно посмотрела на меня.
- Фамилия?
- Лоренс, - ответила я, подойдя чуть ближе.
- Видите, - она ткнула пальцем в мою карточку, на которой красовалась цифра «506», - ошибки быть не может.
- Но… но как же так… - я решила не сдаваться. Мне было неловко.
Медсестра как-то агрессивно выдохнула.
- Палата 506, у нас нет никаких средств, чтобы переводить вас из палаты в палату. Радуйтесь, что вас пятой не подселили на раскладушку, - отчеканила она, видимо привычную фразу.
- Хорошо… а можно мне позвонить? – не добившись от медсестры исправления ошибки, я вспомнила о своем недавнем желании. Медсестра вздохнула еще более напряженно.
- Звонки запрещены, - все же ответила она.
- Временно? – быстро добавила я.
Она уже смотрела на меня косо. А я цеплялась за ее взгляд и слова и прогоняла от себя страх. И одиночество.
- А скажите… - вновь начала я, задумчиво рассматривая еще одну карточку с цифрой 506. На карточке значилось имя – Джесси… Монро.
О! Так это совершенно меняет ситуацию! Я даже улыбнулась. Ну, хотя бы я буду не одна с этим мужиком. И даже если это будет старушка… Да нет, думаю, может даже моя ровесница. Тогда совсем повезет.
- Спасибо, что ответили, - отозвалась я и поспешила назад, спиной чувствуя взгляд милой медсестры.
Ну, можно чуть постарше – да. Лет так на пять… или на шесть. Ну, на семь тоже можно…
Я вновь стояла у двери. Теперь все выглядело как-то по-другому, и я даже более смело вошла в палату.
Тот мужчина был на месте. А это? Ещё один?
Я даже подошла ближе к кровати, чтобы удостовериться.
- Это… это вы… Джесси Монро? – вопрос как-то сам возник. Хотя вполне можно было его не задавать.
Новый сосед по палате, оказавшийся парнем, вздрогнул, приоткрыл глаза и тут же прикрыл их ладонью.
- Нет… я не умер, - невнятно пробормотал он, совсем знакомым голосом. Только не таким бодрым и приветливым… И не тем, которым он обычно делал заказы в кафе, где я работала. Первый человек, которого я знала, хоть и мимолетно и совершенно случайно. И он был здесь. Захотелось сказать – “эй, ты меня помнишь?”, но я промолчала, закусив нижнюю губу.
Конечно нет…
Я переглянулась с другим мужчиной поодаль, молча следящим за этой сценой.
- В самом деле? - подошла еще ближе, стремясь удостовериться, что он был не в слишком тяжелом состоянии. О том, что это не смерть, Джесси Монро уже успел сообщить сам.
Риторический вопрос остался без ответа. Он усмехнулся, как-то злобно и едко, как никогда не усмехался раньше. Отвернулся спиной к солнечному свету, так близко придвинулся к стене, что почти уперся в нее лбом.
- Что-то еще? - поинтересовался он бесцветным голосом.
Если до этого я еще показывала признаки какой-то непонятной радости, то сейчас растерянно стояла, запутавшись окончательно, не зная, что ответить на это. Если тебе как-то по-глупому радостно, это не значит, что и остальным тоже.
- Да... да, - ответила я, вновь переглянувшись с другим соседом по палате.
Опять посмотрела на Джесси.
- Вам точно не плохо? - все же некоторое беспокойство было. Вдруг у него болит голова или еще что-то, и ему нужна помощь. А говорить просто не хочет.
Он неожиданно пнул стену:
- А вам, $*%#@, хорошо?!
В этот раз я удержала себя от порыва посмотреть по сторонам. Наверное, не хотелось, чтобы кто-то видел мое сожаление и расстройство от того, что кто-то не помнит.
Кажется, Джесси хотел повернуться, но передумал на полпути, переходя на виноватый тон:
- Простите... я в порядке.
- Да, ничего... кому сейчас хорошо… - ответила я, грустно улыбнувшись, и присела на край своей кушетки, всё еще обескураженная встречей. А еще потерянной надеждой на то, чтобы разрушить представление “карантин и люди в нем - это неизвестность”.
7 декабря, утро,
зона карантина 1, палата 506,
Джесси Монро
На пару секунд стало легче.
Все то время, пока она была там, было такое чувство, что где-то на заднем плане врубили песенку «It’s a small world». И в песне нет ничего плохого, если она звучит в правильном месте в правильное время. Сейчас это было настолько неправильно, что я мысленно скреб ногтями по стене. Это было так же неправильно, как ванильный зефир с гвоздикой, который не заглушал гвоздику, а смешивался с ее запахом отвратительным образом.
Когда я резко нажал на «стоп», песенка оборвалась. Сменилась на что-то заунывное и почти неслышное. И все встало на свои места. Потому что это было нормально.
Стало легче, пока чувство вины не залило привычную дозу в вены, сковывая плечи и стуча молотком по лбу. Мой персональный яд – чувство вины. Дайте мне глоток, и я готов плясать на задних лапках.
Только не сейчас.
Сейчас я боялся пошевелиться, потому что каждый жест приводил в движение какую-то неведомую экосистему, которая образовалась вокруг. Как песок в банке с водой. Стоит ее задеть, и он всплывает на поверхность, превращая воду в мутное месиво. Что-то такое же примерно творилось сейчас у меня в голове.
К сожалению, хаос зависел не только от моей неподвижности. Я не видел, но слышал, как мужчина встал с кровати, прошел до двери, колыхнул мифический поток песчинок и остановился.
- Ты тут совсем одна? – полушепотом обратился он к девочке.
Последовала короткая пауза.
- Да.
И снова какое-то оживление. Я представлял, как тонкие стебли потянулись к мужчине. Лаванда. У лаванды должны быть стебли. И аромат грустный, почти теплый, но грустный.
- Не знаю, есть ли кто-то здесь, кого я знаю…
- Наверное, это хорошо.
Вздох. Напряжение растет… и лопается.
- У меня здесь жена… была. Дочь до сих пор в интенсивной терапии.
Еще одна пауза, наполненная сомнениями.
Я поймал себя на мысли, что вина снова запустила свои щупальца. У него умерла жена, и дочь, возможно на пути туда… И скорее всего, он один из многих, кто оказался в таком положении. Это какая-то виноватая удача, когда у тебя все более или менее хорошо…
- Я думаю, с вашей дочерью все будет хорошо. Вот увидите...
Теперь эти «лавандовые стебли» тянулись ко мне. Я почти чувствовал ее взгляд на себе. По спине побежали мурашки, словно кто-то рукой провел. Он сделал еще один ровный вдох.
- Спасибо. Я молюсь за нее. Не верю в бога, но все равно молюсь…
Я судорожно выдохнул, чувствуя, как намокают ресницы.
7 декабря, утро,
зона карантина 1, палата 506,
Ева Лоренс
- Меня Эдвард зовут, - это было сменой темы. Я улыбнулась, словно скрывала улыбку до этого момента.
- Ева, - я даже шутливо протянула руку, и Эдвард немного растерянно, но все же пожал ее.
Я не знала, имею ли право на какую-то радость сейчас, когда все так плохо... Но мне очень хотелось отдать хоть часть этой радости тем, кому это нужно. Я просто хочу, чтобы люди вокруг не мучались болью и горем.
- А это Джесси, - мягко сказала я, вновь посмотрев на нашего соседа. Он так и лежал - притихший. Может быть, даже спал. Да нет, скорее хотел, чтобы так казалось. И его я даже понимала...
- Да, думаю, нам должны принести завтрак, ведь так? - слово «завтрак» приятно окутывало - именно так, как и нужно в такое время. Хотя то, что он был больничный, чуть опускало на землю.
Медсестра вошла без стука и немного подозрительно покосилась на меня и Эдварда. Перевела взгляд на Джесса (я решила называть его так про себя):
- Ему плохо? – участливо спросила она, ставя подносы с кашей, соком каким-то… и еще тостом с кусочком сыра.
Видимо, Джесс решил спать дальше. Я поспешила ответить «нет» и вновь добавить «а кому сейчас хорошо?». Она как-то хмыкнула и, еще раз посмотрев на меня, поспешила удалиться прочь – развозить завтрак дальше.
- Эй, Джесси, - я хотела подойти к нему ближе, но опасливо остановилась, - тут завтрак принесли… покушаешь?
Он отозвался - еле слышно и даже мягко:
- Потом.
Я чуть кивнула, согласившись с его решением. Улыбнулась. В конце концов, «потом» лучше чем молчание.
* * *
Завтрак был, мягко говоря, так себе. От чего-нибудь повкуснее я бы не отказалась. У нас в столовой и то, кажется, лучше кормили. А «кажется» оттого что такое чувство, как будто уже и не было той столовой. Нет-нет, была, но… давно…
Похоже, Джесс понял все изъяны завтрака, и его «потом» растянулось на некоторый промежуток времени. И так пока и не закончилось.
Пока в палате стояла тишина, я думала, рассматривая желтизну апельсинового сока у себя в кружке. Из окна светило тусклым светом солнце, которое было редкостью. И, наверное, я бы очень сильно радовалась, спеша сегодня утром на очередную лекцию. А вместо этого я в этой палате.
Как мир изменился...
Когда в очередной раз появилась медсестра с подносом, я попросила ее оставить тот, что был для Джесса. Видимо, надеялась, что его «потом» вот-вот закончится. Но теперь он, кажется, в самом деле заснул.
Да, наверное, так будет лучше для него.
***
Когда в дверь постучали, этот стук как-то странно отозвался в сердце.
Потому что за последние два дня их было столько… этих неожиданных стуков в дверь, которые меняли всю ситуацию. Сейчас это был доктор – ничего страшного. Совершенно ничего. Только почему эта врачебная форма так отчетливо напомнила мне… Я внимательно смотрела на него, видимо, надеясь, что он пришел сказать «вы можете забрать Ваши личные вещи» или «теперь можно позвонить», ну… или тогда «такую невкусную кашу Вам принесли по ошибке». Какие странные сочетания…
- Здравствуйте, - неожиданно вспомнились хоть какие-то правила приличия, отчего я решила поздороваться первой. Доктор поздоровался в ответ и прошел в палату.
- Меня зовут Винсент Маккензи, - он изобразил некое подобие улыбки. - Ваша палата принадлежит теперь к сектору, что находится под моей опекой. Иными словами, я ваш новый лечащий доктор.
- Вы... Вы пришли объяснить положение вещей? - не утерпела я, решив перейти сразу к тому, о чем думала. Даже встала.
- Положение вещей? Вы о чем? – доктор присел на стул, положил стетоскоп на прикроватную тумбочку и пожал плечами. - Ну, может, я и смогу ответить на что-то. Могу я узнать ваше имя?
Глаза как-то сами собой заблестели, когда доктор Винсент пошел навстречу пациенту, то есть мне. А мне уже показалось, что придется долго и подробно объяснять, какое именно положение вещей и почему он должен его объяснять. Возможно, даже отцу позволит позвонить. Главное, не быть слишком настойчивой.
- Ева, - быстро ответила я. - Так... можно будет позвонить домой? И когда? А вещи... личные вещи, когда можно будет их получить? А когда нас выпустят отсюда?
И последний финальный вопрос «что это за вирус, который убивает людей» я пока оставила при себе, выжидающе смотря на врача, который теперь сидел напротив меня.
- Какие же вы все неоригинальные! Одни и те же вопросы! - он покачал головой. - Значит, единственное, что может Вас удовлетворить, это ваши личные вещи, звонок домой и долгожданная свобода? - он помолчал, изучая меня взглядом. - С вашими личными вещами ничего не случиться. Что касается пациентов, то вас пока никуда не отпустят. Будут ставить опыты, заставлять вертеться в колесе, пытаться вас клонировать... - он улыбнулся, давая понять, что шутит насчет опытов и клонирования. - Звонки пока тоже запрещены.
Я с удивлением смотрела на врача, что так свободно общался с пациентами.
- Так Вы в самом деле не разрешите позвонить домой? - чуть настойчивее спросила я.
- Прямо сейчас – нет, - ответил он, - немного терпения, хорошо?
Доктор взял в руки блокнот и ручку, меняя тему:
- Есть жалобы на самочувствие, Ева?
- Нет... нет жалоб, - поспешно ответила я и, задумавшись, прибавила, - ну разве только... Вы пробовали больничную еду?
Он понимающе кивнул, до того, как я продолжила настаивать на своем:
- Постойте... а если мне надо позвонить? Действительно надо?
- Полежите спокойно, пока я буду измерять пульс, - он сделал вид, что ушел с головой в процесс измерения пульса и не слышал моего вопроса. Я же не была намерена ждать.
- Вы дадите мне позвонить? - я не вытерпела и спросила прямо, тихо и спокойно. – Пожалуйста…
Доктор глубоко вздохнул.
- Слушай, звонить запрещено правилами… - он вдруг перешел на «ты», видимо, устав сбиваться со счета моего пульса. – Ну хорошо, я дам тебе позвонить, но с условием не болтать об этом остальным. Окей? Теперь я могу продолжать осмотр? – добавил он полушепотом.
- Да, хорошо, - чуть прищурившись, я посмотрела в его глаза. В ярко-голубые глаза. Нет, он, в самом деле, даст мне позвонить. А все только чтобы продолжить осмотр? Я чуть улыбнулась, когда он придвинулся ко мне еще ближе, и поймала краем глаза его улыбку.
То, что Джесси, находящийся где-то рядом и пошевелившийся так, чтобы повернуться к нам лицом в самый неподходящий, или же наоборот, правильный момент, заставило меня вздрогнуть. И первый раз за все время посмотреть Джесси в глаза. Просто посмотреть и убедиться что он и правда тот кого я видела. Я мгновенно отсела от доктора Винсента на почтенное и безопасное расстояние. Или, во всяком случае, думала о том, чтобы он находился на этом самом расстоянии от меня.
7 декабря, утро,
зона карантина 1, палата 506
Винсент усмехнулся и ядовито посмотрел на очень не вовремя проснувшегося пациента.
Такой момент испортил!
- Доброе утро, Спящая Красавица. Имя?
Парень медленно сел на кровати:
- Джесси Монро.
Маккензи ухмыльнулся, опустил глаза в блокнот и спокойно записал частоту Евиного пульса.
- Похоже, эта палата станет моей любимой, - сказал он очень тихо и снова улыбнулся Еве. - Итак, Джесси, я ваш новый доктор, попрошу приготовиться к осмотру. Вы не сидите, рубашку снимайте. Не стесняйтесь. Вам все равно нечего показывать, - продолжил Маккензи, проверяя у Евы зрачки и реакцию на свет.
«Удовлетворительно» - написал он в блокноте.
Пациент так же покорно стянул серую стандартную футболку, которые раздали карантинщикам вместо их одежды.
- Почему нельзя позвонить домой?
- Потому что нельзя, - категорично ответил Маккензи. - Во избежание травм психологического характера.
Винсент взял Еву за руку и обвязал ее жгутом, достал из кармана шприц, спирт, вату, и отточенным движением протер место предполагаемого ввода иглы. Пока тело шприца заполнялось кровью, Винсент размышлял, что пациентов столько, что в одну палату кладут и мужчин, и женщин вместе, что определенно предоставляет некоторые трудности.
- А что с теми, кто умер? - последовал очередной вопрос от Джесси, который продолжал комкать футболку в руках. – Кто-то ведь сообщает об этом их родным?
Доктор прижал ваткой место, куда вошла игла. Он осторожно закрыл шприц колпачком, наклеил бумажку-самоклейку, написав на ней «Ева Лоренс», и только тогда обратил внимание на второго пациента.
- Да, но вы живы… А так, да, сообщают. Теперь отвернитесь.
- Значит, вы их обзваниваете, - продолжал назойливый пациент тихим спокойным голосом, не глядя в их сторону. – Почему я не могу позвонить? Я не хочу, чтобы маме сообщал кто-то совершенно незнакомый о том, что умер ее муж.
- Могу ли я закончить обход? - тихо спросил Винсент. - А потом уже отвечать на все вопросы?
Он взял в руки стетоскоп и посмотрел на Еву.
- Прошу поднять рубашку.
Девушка вновь растерялась.
- Это… это обязательно? - сбивчиво спросила она. Забавный экземпляр - соединение белокурой пухлощекой детской невинности с наивными голубыми глазками и привлекательности фигуристой длинноногой молодой женщины.
Парень со вздохом одел футболку обратно, и, демонстративно отводя взгляд от доктора и юной симпатичной пациентки, направился к выходу:
- Я подожду снаружи.
- Знал бы я, что он не в таком плохом состоянии, то выслал бы его сам, - удивленно прокомментировал Винсент. - Ваша палата считается палатой неблагонадежных.
- Неблагонадежных? - тут же подхватила Ева, совершенно не стремясь поднимать свою футболку.
- Похоже, мне придется действовать на ощупь, не так ли, Ева Лоренс? Это обязательная процедура, - произнес Винсент. - Физически вы все в более плохом состоянии. Неблагонадежные по здоровью. То есть, вы в группе риска.
Ева еще некоторое время сжимала края футболки, а затем послушно подняла, смотря при этом куда-то в сторону.
- Значит, то, что мы здесь, еще не значит, что мы выйдем отсюда?
- Что-то типа того, - согласился Винсент, надев стетоскоп; он сделал серьезное выражение лица и приложил кругляш с мембраной к сердечной области Евы, удовлетворенно кивнув, передвинул его на область легких.
- Задержи дыхание.
Она закусила нижнюю губу, посмотрев при этом на врача. Хотела что-то сказать, но остановилась. Задержала дыхание, как ей сказали, все так же внимательно смотря в глаза Винсенту. Словно выжидая.
- Я лишь повторяю то, что сказали мне, - пояснил он. Ева покорно кивнула.
- Вы закончили осмотр? - тихо спросила она, изучая больничный пол.
- На сегодня да, - он сложил стетоскоп, захлопнул блокнот и встал, собираясь уходить. – Ах да…
Он обещал.
Винсент достал из кармана синих джинсов телефон, включил его и положил Еве на колени.
- Я сказал же, что дам, - он посмотрел на Еву. - Я могу выйти. Если надо.
Девушка кивнула.
- Если можно, пожалуйста, - тихо ответила она.
Винсент понимающе кивнул и покинул палату.